Карапет Сасунян. Как заработать 7 миллионов в Чеч�
Воскресенье, 04.12.2016, 23:19
Мой сайт
Главная | Регистрация | Вход
Меню сайта
Мини-чат
200
Наш опрос
Оцените мой сайт
Всего ответов: 18
Статистика

Онлайн всего: 2
Гостей: 2
Пользователей: 0
Форма входа
Главная » 2013 » Март » 28 » Карапет Сасунян. Как заработать 7 миллионов в Чеч�
06:58
 

Карапет Сасунян. Как заработать 7 миллионов в Чеч�

Карапет Сасунян. Как заработать 7 миллионов в Чечне. Окончание

by pilipenko on мая 30, 2011 • 12:26 Комментариев нет

И снова в силосной яме, где мне никто не рад: лишний человек у печки. Голод, видимо, помутил мой разум, и я, не видя никакого выхода, был на краю помешательства. Саратовцы стараются вытолкнуть меня от печки, но я понимал, что это равносильно смерти, и пристроился между их ногами и печкой. К тому времени некоторые уже имели лежаки для ночлега.

Я опять стал выходить на сбор черемши: группа пленных за два-три часасобирала мешок растений. Незаметно пронося с собою, я варил её в своем котелке. О том, чтобы поесть её самому — не могло быть и речи: кругом сыпались просьбы: «Дай кусочек, поделись…»

Я оклемался настолько, что попросился в поход за кирпичами для строительства бани для чеченцев, надеясь чем-нибудь поживиться на развалинах усадьбы, расположенной в часе ходьбы от лагеря.

Не назад я еле дополз — в буквальном смысле этого слова. Особист рычал: «Я тебя, армяна, удавлю в лагере, когда дойдёшь».

Хорошо ещё, что охранник попался терпеливый, он волочился за мною, поторапливая лишь словами. И я донёс в лагерь свои два кирпича. Ещё в молодые годы, работая грузчиком в порту, перекидал горы мешков, но тяжелее этой пары кирпичей в моей жизни ничего не было.

Олег Зенков, поднимая кухонный наряд, вставал часов в пять. Высокого роста, здоровый,не смотря на то, что потерял килограммов пятьдесят, он весил ещё под семьдесят — и чуть не задавил меня этим весом, наступив спросонья на живот. Я начал тут же терять сознание, не мог даже крикнуть, и постой он ещё несколько секунд — отдал бы богу душу.

В тот же день я опять начал падать в обмороки. Лёва, больше заботясь о месте у печки, чем обо мне, упросил Качковского забрать меня в лазарет. Смутно помню, что вёл меня туда Олег, сам я уже не мог подняться из силосной ямы, подъём мне казался выше Эльбруса.

По пути я попрощался с ним: «Не выживу», но он поднял меня одной рукой поперёк туловища и отнёс на место: «Держи себя в руках!»

Вечерело. Лазарет был переполнен, рядом со мною лежал труп рабочего-ставропольца, похороны которого отложили до утра. Сил переползти у меня не было, да и ползти было некуда — так и пролежал рядом с ним чуть не в обнимку до

самого рассвета.

За ночь выпал снег, сырость пронизывала не то что до костей, но и сами кости, тем более, что они у нас были наружу.

В блиндаже у входа стояла печь, но грелись и сушили обувь у неё только чеченцы:вечерами они сбивались в кучу и горланили песни.

Даже не зная чеченского языка, можно было догадаться, что они восхваляли Аллаха, Дудаева и, наверное, весь чеченский народ.

Среди пленных был мулла, к нему относились с почтением все. И сам он к пленным относился доброжелательно, постоянно подбадривал, советовал крепиться и верить, что обмен уже не за горами. Часто передавал нам в угол блиндажа сигареты, хотя сам и не курил.

Охраны у входа не было, но чтобы выйти по нужде, надо было спрашивать разрешения у пленных чеченцев — иногда это было сделать невозможно: четыре раза в день чеченцы молились, и тогда появляться в проходе было нельзя.

Но всё это я увидел позднее, а пока я медленно умирал — и это почувствовал, так как не было сил даже произнести слово. Я подозвал Виталика Боксарова, работника «Ростовэнерго» и, с трудом ворочая языком, передал ему последнюю просьбу: обязательно побывать в Волгодонске и передать моей жене и детям, что последние мои мысли были о них, и что я сделал всё, чтобы выжить. Пусть мой сын знает, что я не был слабее духом тех, кто до конца пройдёт этот кошмар: обстоятельства бывают выше. И я потерял сознание.

Позже, анализируя все детали пленения, позволившие из всех волгодонцев выжить только шестерым, я пришёл к выводу о жизненной верности пословицы: «Пока толстый сохнет — худой сдохнет»: из тех шестерых пятеро имели первоначальный вес»в среднем, около 90, и только у меня — 63 килограмма.

А в тот день память вернулась ко мне с того момента, когда Виталик влил мне какую-то солёную жидкость. Очнувшись, я пил её взахлёб, а спустя некоторое время он принёс мне ещё — и вкуснее этой оживляющей жидкости для меня не было на свете ничего другого. Позже я узнал, что, потеряв сознание, я начал биться в конвульсиях. Качковский приподнял ноги, подложил под них полено, я сказал: «Всё. Финиш. Вот-вот отключится мозг…».

Но всё же он, зная, что в блиндаже командира отряда есть в аптечке полбутылочки глюкозы, попросил её. Дали всего полстакана, но дока поднапряг все свои извилины, подготовил солёную смесь: глюкоза, кипяток, сода и соль — я навсегда запомнил эти спасительные компоненты. Соль нужна, чтобы глюкоза быстрее усваивалась в организме.

Моё воскрешение даже сам Качковский считал чудом. Окончательно я пришёл

в себя 19 апреля — и этот день не забуду: открыв глаза, увидел яркий свет в

дверном проёме блиндажа. Почувствовал в себе силу, внутреннюю силу, готовую сопротивляться и жить — дотянулся до костылей и тихонько стал выбираться к

выходу. Увидев меня, один из чеченцев крикнул:

- Куда ты прёшь, доходяга?Ляг в свой угол и издыхай!

-Не трогай, пусть пройдёт — возразил другой — Хоть на солнце глянет.

А день был действительно великолепен: ни ветерка, ни тучки, солнце припекает, молодая сочная зелень на земле, и деревья со свежими, вкусными листочками, и мировая, казалось, тишина.

Я долго стоял у блиндажа, вдыхая этот чудесный воздух , даже на ощупь чувствовал, насколько я истощён: провалившиеся глаза, кости лица выпирали. Ко мне подошёл Костя, теперь уже Казбек, Лимонов:

- Что, армяшка, ещё не сдох?

- Ещё поживу, — отвечал я — Не время мне, видно, помереть,

Но ещё долго я буду болтаться между жизнью и смертью: ещё не один раз меня

будут бить судороги…

Кашу нам, лазаретным, варили отдельно, долго и тщательно её разваривая — и

это для меня, беззубого, особенно было важно. Доскребали кастрюли всегда по очереди — и все жадно глазели на счастливчика: казалось, что в этот раз остатков на стенках и днище особенно много.

Единственный, кто вполне спокойно относился к еде, был Кадигроб Сергей Сергеевич — его взяли в плен только в начале апреля. Вначале объявили, что он лётчик, но после допросов выяснилось, что он всего-навсего бывший лётчик гражданской авиации. Как и почему он в это сплошное время оказался в Чечне — я так и не понял. Был он огромного роста, здоровенный мужик, за 140 килограмм весом.

В первые недели свою порцию баланды он не доедал, специально оставляя

её молодому Баксарову.

Но пройдёт время — голод не тётка — и через три месяца, став кашеваром, он будет воровать муку с котла — поймается однажды с поличным, когда со своим другом Мухой будет лепить лепёшки у ручья. Муха — не кличка, фамилия паренька, который попал в плен тоже в апреле: поначалу он был очень напуган нашим видом, смотрел во все глаза, как на костлявых инопланетян — такая была пропасть-разница между его сытой розовой физиономией и нашими сморщенными старушечьими личиками.

Тут, в блиндаже, я близко познакомился с капитаном Игорем Гусевым. Он был не настолько болен, чтоб находиться в лазарете, но Качковский, спасая его, поместил сюда, он и Саша Новожилов, который позже стал готовить еду для всех «госпитализированных», делились с ним своими порциями баланды — так офицеры выручали друг друга.

Тут же оказался и Вавилов — проблемы с ногой у него усилились. Дока — доктор Качковский — ему внушал: «Надо двигаться, любой ценой двигаться, заставлять себя наступать на больную ногу», но Николай твердил, что это выше его сил.

Мочился он уже в своём углу…

В один из солнечных предмайских дней всех нас вывели на поляну погреться. Вытащили и Вавилова: самостоятельно передвигаться он уже не мог. Чеченцы предупредили его, что если не перестанет мочиться в блиндаже, они его расстреляют.

В тот же день я увидел наших ребят:их вели на работу — они, окликнув, сказали, что уж не думали увидеть меня живым, сообщили, что похоронили Прохорова, Циханского, Кривцова…

Такие были нерадостные вести — нас становилось всё меньше и меньше, и не только волгодонцев. Утром следующего дня не проснулся Вавилов — не успели чеченцы его расстрелять. В день его похорон я горько плакал, плакал от бессилия и злобы, что не могу даже дойти до его могилы.

Через несколько дней к нам в лазарет привели Иванина и Будко — у обоих

распухли, отказали ноги. Их привели вовремя, а вот Решетникова через день доставили совсем плохим — вечером он был с нами, ещё поел каши с таким аппетитом, что я, было, подумал; выправится, с ним всё будет хорошо.

Но это были издержки голода: перед смертью он так поел — утром его уже хоронили.

Дни стали гораздо теплее, я ожил, стал чаще выходить на воздух, специально просился в туалет и задерживался у блиндажа, курил бычки, хотя Качковский и ругал, грозил всех курильщиков отправить в общую силосную яму.

Но курить, как ни странно, хотелось невмоготу. Со стороны это показалось бы дикостью: дойти до такого состояния — и курить, курить даже под угрозой отправки в смертельную яму. Но курение как-то успокаивало нервы, глушило голод.

Я выползал на поляну, грелся на солнышке, ел пчёл и шмелей, которых удавалось поймать.

Кусочек хлеба казался верхов блаженства. Пленным чеченцам обед варил Качковский, он и питался с ними. У них была и мука, и картошка, и крупа.

В одну из ночей я рискнул: тише мыши подполз к их мешку и украл банку муки. Сергей Баксаров ночами топил печь и подшивал рваную обувь чеченцев. Как-то он занемог, и я подменил его у печи. А сейчас, стащив муку, я вскипятил воду в своём котелке, развел в нём добычу — и этот клейстер мы с Баксаровым съели вдвоём. Ничего вкуснее для нас в то время не могло быть.

Другой ночью я подполз к лекарствам, которые Качковский хранил на полке и,

перепробовав на язык, стащил горсть наиболее вкусных, мятных, типа аэрона. Мы сБаксаровым ели их так и добавляли в кашу, когда не было соли. К нам, в верхний блиндаж, стали наведываться Скублицкий — работник «Ростовэнерго», и дагестанец Муджид: их подкармливали из котла пленных чеченцев. Объяснялось это просто: они решили принять «истинную веру» — благо, мулла был тут же.

Дело оставалось за малым — они зубрили молитвы. Глядя, как они жадно поглощают выделенные им остатки от чеченской кухни, не было никаких сомнений, ради чего эти двое пожелали стать мусульманами.

среди охранников появился новенький, подошёл ко мне:

- Это ты Карапет?

- Да.

- Откуда будешь?

- Из Волгодонска.

- А родители где?

- В Грузии, в Батуми.

Оказалось, что спрашивает он не зря: сам тоже житель Грузии, из Нового Афона.

Поговорили немного по- грузински. Затем я спросил, не знает ли он Сергея Эксудяна из Афона, все звали его Экис; мы вместе служили в армии, потом работали докерами в Ленинградском порту.

Оказалось, что охранник Адам его знает, и довольно-таки хорошо. Я спел ему по заказу несколько песен и напоследок попросил, ради общего нашего знакомого, добыть мне немного соли.

Адам сказал, что с питанием у них тоже проблемы, но он попробует. На следующий день после построения он незаметно вручил мне небольшой пакетик соли, одну луковицу, грамм сто хлеба.

Я поблагодарил его. Мой старый друг Экис, который находился в сотнях километров, сам не подозревая того, помог мне выжить:эту луковицу и хлеб я съел сам, вспоминая старую поговорку: «Чем дальше в лес — своя рубашка ближе к телу».

В один из вечеров, а может быть и ночью, я проснулся от шума в блиндаже. В тусклом свете фонаря увидел человека с листком бумаги; он подсаживался к каждому пленному, спрашивал фамилию, имя, воинскую часть или строительное подразделение, место жительства. Напоследок приободрил, сказав, что нас скоро отсюда заберут на обмен.

Нас удивил не сам факт переписи пленных, а доброжелательный тон, которым он с нами беседовал.Нам уже не верилось, что этому кошмару придёт конец.

На нас невозможно было смотреть без содрогания: такое раньше нам приходилось видеть только в документальных фильмах об узниках фашистских концлагерей.

Кончились запасы крупы, несколько дней питались одной варёной черемшой.

Потом чеченцы подстрелили дикого кабана — но если мы в лазарете хоть увидели кусочек мяса в своей миске, то ребята в силосной яме хлебали пустую воду с черемшой. Так и осталось неясным, кто же съел этого кабана, если чеченцы

свинину не едят…

Я окрепнастолько, что был переведён в яму. Но до этого лагерь покинул

Салман – он и не скрывал, что скоро будет в Кабарде,даже спросил у Бансарова его адрес, обещал навестить его жену и передать ей письмо Сергея. Мотив его рейда я узнал позже, вернее, догадался о том: после ухода Салмана тихо и незаметно исчез капитан Тарасов — его обменяли, и Салман ходил за выкупом в размере 30 тысяч долларов.

Позднее вскроется, что Тарасов — не настоящая его фамилия, и что сам он — офицер ФСБ. И всё руководство этого отряда попадёт в опалу, так как обмен они совершили без санкции своего начальства. Но именно это и спасёт нас.

Уже погибли Дудаев, а вместе с ним и Прокурор, лично которому подчинялся этот отряд. В день своей гибели Прокурор посетил наш лагерь, добравшись по грязи верхом на коне.

Провёл несколько допросов, а через несколько часов после его ухода в лагерь поступило известие ,что он погиб , вместе с Дудаевым.

Я хорошо помню тот день, перепуганного Муху, которого чеченцы чуть не разорвали — именно с ним последним беседовал Прокурор, и было подозрение, что он мог подкинуть какой-то маяк для наведения ракеты на цель.

Но потом выяснилось, что генерала Дудаева накрыла ракета после того, как он вышел на связь по своему спутниковому телефону…

И вот я снова в силосной яме, где стало гораздо свободнее. Нас, волгодонцев осталось десять человек. Половина, не считая двух сбежавших.

В один из дней меня подозвал Салман, рядом с ним стоял Хохол. И на вопрос Салмана, о чём мы договорились Хохлом в первую ночь, в подвале школы в Старом Ачхое, я, не сомневаясь, всё рассказал.

В принципе, я, поняв, что Хохол попал в какой-то переплёт или надоел боевикам, как сомнительный балласт, рассказал правду, но, в выгодном для меня свете, добавив к рассказу о сестре, что Хохол приехал в Чечню подзаработать воюя.

Хохол ерепенился, перебивал, но Салман сказал: «Ладно, разберёмся».

Затем он, со своей неизменной плёткой, несколько раз водил Хохла в лес, и тот с каждым днём становился мрачнее и мрачнее.

И вот мы услышали голос Салмана у входа в яму: «Армян, вот вам Хохол — он что-то темнит и путается. Делайте с ним, что хотите» — и того затолкнули в яму, он присел у входа и затих.

Меня всего затрясло, я взвыл от злости: вот эта сволочь в подвале школы не дала нам возможности подкрепить свои силы — а теперь среди нас столько погибших от голода: Циханский, Вавилов, Кравцов, Решетников, Прохор…

Я схватил полено, и стал исступлённо бить Хохла куда попало. Ко мне присоединился Скляр — накануне он просил у меня прощения за то, что поддался влиянию Хохла, за разлад в бригаде.

Хохол, обхватив голову руками, скулил: «Пожалуйста, ребята, не бейте, у меня голова болит»

На его темени появился свежий кровоподтёк. Может мы бы его и забили до смерти, если бы он хоть как-то сопротивлялся. А убить человека, который просит о пощаде и скулит, оказывается, нелегко, даже такого подлого ,как этот, под фамилией Соколовский .

Мы прекратили его бить, но он, притихнув, так и остался сидеть в проходе. Скляр решил наказать старого лагерника ещё по своему: провёл членом по его губам и объявил, что с этой минуты Хохол опущенный, короче, педераст.

Топчан, который соорудил Хохол, занял я — на нём, на куске фанеры в стороне от прохода, можно было лежать, свернувшись калачиком,

Так мы встретили май: были погожие солнечные дни, нас выводили на поляну, где мы, раздеваясь догола, давили вшей — от них не было спасу.

Единственный раз они покинули меня, все до единого, в лазарете, когда я умирал. И если говорят, что вши покидают умерших — это правда, но только в том случае, если смерть наступает внезапно. У «ходячих трупов» они до последнего, обитают

строго на кровеносных сосудах, остальное тело уже для них мертво. Последние вши меня покинули на шее со стороны затылка — видно, там пролегают сосуды, снабжающие мозг кровью, последней кровью.

Но в моём случае они ошиблись — ошиблись, конечно, благодаря Качковскому.

В лагерь прибыли два крытых грузовика ГАЗ-66. Все с нетерпением ждали

9 мая — я даже поспорил с капитаном Гусевым, что в этот день нас освободят.

Но машины всё стояли на окраине лагеря, одну из них ремонтировали.

Других изменений в лагерной жизни не было: всё так же почти каждый день хоронили умерших, ели баланду без соли, мёрзли по ночам, и давили вшей тёплыми днями.

Но вдруг, как гром среди майского неба: построение, не по утреннему расписанию. Машины завелись и стояли наготове, урча моторами. Все перешёптывались в ликующей надежде: «Едем, едем!»

К пленным вышли командиры отряда, былоясно, что все пленные не поместятся в две машины: нас ещё было около восьмидесяти человек — половина от колонны, вышедшей со Старого Ачхоя 16 марта.

Особист прошёлся вдоль строя, со злостью поглядывая на измождённых пленных. Он выводил тех, кто должен был следовать к машинам, в которые уже погрузиликастрюли, миски и прочий скарб. Отбирались старики, больные. Вот он поравнялся со мной — зло прищурился, и прошёл мимо.

Было объявлено, что оставшиеся будутвывезены завтра, но все понимали, что здесь кроется нечто другое: уже который день в командирском блиндаже шли какие-то разборки.

Резвон был не в духе, а его бойцы — тем более, особенно молодой Исса.

Выведенные из строя ковыляли к машинам, остальные с завистью смотрели им вслед. Грузовики уже были забиты до отказа, когда ко мне подошёл Салман и кивком головы показал на машину. Командир и особист стояли, беседуя, в стороне.

Я, усердно работая костылём, заторопился к машине, меня втащили в кузов, чеченцы спешили и машины, посигналив, тут же тронулись в путь.

Было около полудня 8 мая. Последнее, что я увидел, прижатый к заднему борту машины, — это группа пленных, уныло смотревших вслед, и Салмана, стоявшего посреди дороги с плёткой в руках.

Ехали мы долго глухими лесными дорогами, раскисшими от дождя, несколько раз машины застревали. Посреди дороги нас высадили у горного ручья, мы скинули с себя всю одежду, нам выдали несколько кусков мыла, но вода в ручье была ледяной — мы помылись, как могли.

Подъехала другая машина — в ней было сменное бельё, но на всех не хватило: из строя выводили по очереди, пока дошла моя, одеть было нечего. Мне достался только прорезиненный плащ — и я неделю буду ходить по лесу голым в плаще до колен. Хорошо, что я сумел еще сохранить резиновые сапоги.

Уже в кромешной темноте мы подъехали на место — как я ни пытался сойти с машины, мне это не удавалось: не помогал и костыль. Меня просто столкнули и я кулём шлёпнулся на землю, не умея подняться без посторонней помощи. Кругом стояли чеченцы с фонариками, они с удивлением и жалостью смотрели на нас. Полуживых скелетов им, видно, встречать ещё не приходилось.

В первую ночь нас загнали в такой тесный блиндаж, что мы не могли не только повернуться, но даже дышать было трудно. Утром пять человек не поднялись – открыли счёт могилам нового российского кладбища.

Завтрак превзошёл все наши ожидания: каша густая, настоящая, на маргарине и ещё сладкий чай с лепёшкой.

Новый полевой командир Зелимхан объявил, что переговорный процесс с Россией, завердён, договорились обменять всех и пленных на всех, невзирая на количество: мол, в этом и была загвоздка, а теперь, через неделю, будете дома. Нашей радости не было предела.

Новый лагерь, где нам предстояло прожить эту «неделю1.располагался на поляне вдоль глубокого оврага, на дне которого протекал шумный ручей. Края оврага были обрывистыми, особенно наш склон со стороны поляны. Там, у Самого края обрыва, был вырыт второй блиндаж — видно, так было легче сбрасывать землю в овраг. С двух сторон поляны располагались чеченцы, выше по склону, прямо у родника, был блиндаж особиста Славы, ходившего в черно-белой тюбетейке. На поляне был сооружён навес, типа летней кухни, и ещё один навес для продовольствия и часового. Противоположные склоны оврага плавно переходили в лес.

Мимо нас по солнечной поляне проходили боевики, молодые, шумные, делились с нами сигаретами, запомнился один круглолицый светловолосый чеченец, который извинялся, что не курит, но обещал стрельнуть сигарет у своих друзей — и приносил, подбадривал нас.

На построении Зелимхан прочитал весь список пленных, указал порядок стро, отдельно контрактники, отдельно солдаты срочной службы, затем группы ставропольцев, волгодонцев, саратовцев… Затем он объявил, что за наше предыдущее содержание он ответственности не несёт, а виновные ответят перед Аллахом. С его слов, за грубые нарушения, а особенно за продажу офицера 5СБ без санкции, трое руководителей предыдущего отряда были приговорены к расстрелу. Среди них он назвал и Салмана, затем добавил, что один из них успел скрыться — и это тоже был Салман.

На мой вопрос, какое отношение имеют гражданские лица к обмену военнопленных, он с горячностью южанина отвечал, что питает лучшие чувства к солдатам-срочникам, чем к строителям: «Солдаты — это дети, которых сюда пригнали под присягой, а вы погнались за длинным рублём, отмывая тем самым деньги, выделенные Чечне за разрушенные объекты. Вы зарабатываете — упорно и хлёстко продолжал он — по три миллиона рублей, ваше начальство — десятки, а выше — списывают сотни и тысячи от их миллионов и миллиардов, наживаясь на вас, как на пушечном мясе.

Вам там, в России, по полгода зарплату не платят, но вы молчите, едете сюда на живые деньги. А мы и без вас тут управимся, оставьте нас в покое».

Так мы с ним и познакомились. Это был серьёзный, грамотный мужик.

В этом отряде побоев уже не было, провинившихся пригрозили сажать в яму: в первую очередь нарушителем считался тот, кто покидал пределы поляны.

Первым,не пошло уж за какую провинность, в яму посадили Муджида.

Хохол сидел ото всех отдельно, как опущенный, и мысли его были далеки от свободы Чечни.

Оборудовали столовую и отхожее место. В кашевары, в отсутствие Олега Зенкова, пробились ставропольцы братья Войтенко — среди боевиков оказались знакомые, у которых они содержались в плену ещё осенью.

Приехали оставшиеся ребята — почти все они были избиты.из наших особенно досталось Гранковскому, Березину, Скляренко и Иванину.

Но питание, тепло, нормальное отношение боевиков выправило всё — мы целыми днями сидели на поляне и мечтали о свободе.

Директор Василий Васильевич, почуяв близкое освобождение, начал входить

в свою руководящую роль, рассуждал, как выйдет из создавшегося положения.Ему всё не верилось, что работы на ТЭЦ-2 больше не ведутся, хотя его и уверили, что она разбомблена; он всё говорил о формах, которые ему надо подписать для начисления зарплаты, и которые уже были подписаны, но, остались в бытовке в ночь на 16 января.

Через день после нашего захвата в плен на ТЭЦ должна была прибыть ещё одна группа работников АОЗТ «Гермес-Юг».И сколько бы мы его ни уверяли, что после нас никто там работать не будет, ему не хотелось в это верить. Лёжа на сене, которого привезли на поляну целую машину, он рассказывал, что по приезду домой через три дня выедет в Москву. Сначала купит «Макдоналдс», а затем постарается выправить положение фирмы, и вовсе выкрутится, создав новую строительную организацию: он надеялся, что выплаты семьям погибших, конечно же, без слов возьмёт на себя государство — ведь трезвонило же оно на весь мир, что территория Чечни находится под контролем российских войск. Но мы так и не узнали от него, кто же является учредителем АОЗТ «Гермес-Юг»…

А насчёт армии я бы оказал так: какое государство, такая и армия — в больном государстве больная армия.

Я видел в Грозном голодных и замызганных солдат, контролирующих свой блок-пост: они были способны защитить только себя — это в лучшем случае, и то лишь в дневное время суток.

Были бравшие мзду за проезд из Грозного… В плену была масса солдат-дезертиров, многие попали в плен, обменивая патроны на водку или тушёнку.

Был даже такой, который бил себя в грудь и говорил, что он сдал боевикам БМП, ипоначалу очень удивлялся, почему его обижают в плену после такого геройства. Ни имени, ни фамилии его я не знаю — его так и звали: БМП.

В конце концов, его «отблагодарили» — к своему несчастью он быв контрактником, и в мае его расстреляли.

Видно, поэтому в Чечню отправляли ОМОН со всех концов России, так как генералы знали, что такое наши войска в данный момент и физически, и морально. Олег Зенков, подполковник погранвойск, говорил мне: «Больше ни дня не стану служить в этой армии».

Наиболее здоровый и авторитетный, в плену он старался поддерживать в первую очередь солдат, оставаясь им наставником, учил, как выжить.

Так было до самого конца плена, до октября.Нас -строителей, это злило, намказалось, что это несправедливо — лично я кричал, что мы – работяги — в двойном плену.

Но каждый помогал своим: врач Качковский, лечивший и пленных, и боевиков, питался с чеченцами и умудрялся подкармливать своих солдат и офицеров. В самом страшном Медвежьем ущелье он продержал Игоря Гусева в так называемом лазарете, не давая ему ослабеть.

Но и каждый извыживших был обязан ему, тем, что дожил до свободы — обо мне и говорить нечего: не будь Качковского, лежать бы мне в том Медвежьем урочище.

Кухонный наряд, состоявший из ставропольцев, стал чаще других бегать в туалет -это было явно заметно всем нам, сидящим и лежащим вдоль единственной тропы к нему. Особенно отличались братья Войтенко. Эти ребята дорвались до маргарина, который выдавался для добавки в кашу в эти относительно благополучныемайские дни, когда нас кормили три раза в день; пусть и перловка, но всегда с солью.

Давали чай почти сладкий: трёхлитровая банка сахара на день на всех восемьдесят человек.И он тоже распределялся неравномерно…Но все это продлится недолго: продукты скоро иссякнут, а обмена так и не будет.

От группы волгодонцев в кухонный наряд мы выдвинули Толика Паршакова, ноего там оттеснили от котла, назначили водоносом — её доставляли из ручья в овраге, а в нашем состоянии нести вёдра с водой, ох, как нелегко. Так что Паршаков просто ел усиленную кухонную пайку, а с нами мог поделиться только сигаретами.

Позднее, когда мы питались в основном грибами, он подходил к нашему костру и просил поделиться: такой вот кормодобытчик. Я не удержался и пристыдил его:

- Что же ты, Толя, все своим помогают, а ты бы хоть горсть крупы подкинул нам в это варево или соли.

- Не могу- отвечал он — Совесть не позволяет красть у всех. Так уж воспитан…

Но позже, высоко в горах, когда он уже не будет кухонным работником, голод заставит его стащить порцию каши у повара Назарова, и он, получив несколько увесистых оплеух, пообещал подобного не повторять.

Есть люди, которое могут рискнуть на благо друзей, а есть такие, что только во благо себе — что ж такова жизнь.

Но пока было относительно нормальное существование: черемша, крапива, грибы, перловка — для дистрофиков это не самая лучшая еда, но день и ночь мы теперь думали о другом: обмен, свобода, дом, семьи, которые мыпокинули в поисках заработков.

Пошли разговоры, что перемирие, мол,было просто ходом Москвы в связи с июньскими выборами президента — нам не хотелось в это верить, но

это было так.

Как-то к пленным подошли утром два боевика, позвали Хохла и Муджида, и повели их в сторону лесистого ущелья. Больше мы их не видели.

Позже Росляков, собирая дрова, найдёт в лесу армейскую фляжку Хохла, а около фляжки два свежих захоронения.

Так бесславно закончит свою жизнь этот подонок со звучной фамилией Соколовский.

А вот почему прикончили Муджида – вопрос на засыпку… Скорее всего, за мародёрство.

Шла последняя декада мая, уже позади были все сроки объявленного обмена, но никто из руководства в лагерь не приезжал. Каждый вечер мы ложились спать в надежде, что это будет последняя ночь, проведённая в плену. Многих это расслабило.

Я боялся застудить опухшие ноги и притащил кусок ватного одеяла: укутывал ими ступни.

Ушли на обмен подполковник ФСБ и Игорь Гусев, подполковник был чуть живой, не говорил уже, а только мычал, не умея передвигаться без посторонней помощи, хотя он был с нами только с апреля. За Гусева я был особенно рад: вышло так, как я ему и предсказывал — в мае он будет дома.

От него мне достался ватник — и это было удачей по сравнению с первыми днями, когда в плаще и резиновых сапогах я отогревался только днём на солнечной поляне.

Скляр, спавший рядом со мной, постоянно выпрашивал на ночь, то

фуфайку, то коврик, то одеяло. Я давал ему, но объяснял, что в полусотне метров от нас валяется выброшенное одеяло, местами прожжённое, но вполне пригодное. Но он вспоминал о том только прохладными вечерами, когда мы укладывались спать строго по рядам. Вставать ночью разрешалось только с позволения охраны, которая периодически обходила поляну с мощным фонариком.

Наконец появился чеченец, объявил, что переговоры об обмене затягиваются, сегодня обменяют только военнослужащих-контрактников.

Ох, как мы им завидовали! Пятнадцать человек прощались с нами, на огрызках бумаги писали адреса друг друга. Молодыепарни двадцати-тридцати лет, которым удалось в числе немногих выжить за 4-5 зимних месяцев пленения.

Шестнадцатым в той групке был пожилой учитель, сын которого, как мы позже узнали, служил в ФСБ. И вот подкатил микроавтобус, они уехали в сопровождении нескольких боевиков, среди, которых были Клочков и Лимонов.

Спустя неделитри рано утром я, незаметно выскользнув из лагеря, собирал грибы — это я делал, не спросясь, почти каждый день. Рисковал, но голод гонял меня в поисках съестного. Я носился вокруг лагеря, уже приметив грибные места.

И вот, сбежав вниз по косогору, примерно в километре от лагеря, почувствовал, что грунт подо мною колышется. Я пригляделся — это, без сомнения, было свежее захоронение: было оно неглубоким, яма примерно три на три метра была присыпана землёй и листьями.

Страшная догадка пронизала мой мозг: это же солдаты-контрактники! Их увозили как раз в этом направлении.

Мне вспомнились неоднократные заявления чеченцев, что пленные контрактники обмену не подлежат.

Я стоял на них, понимая, что обмена не было и нет, что война не окончена, и сколько нам ещё находиться в плену — неизвестно.

На обратном пути я нарвался на оцепление. Сначала чеченцы меня чуть не подстрелили, приняв за кабана или медведя, затем, ударив несколько раз, привели в лагерь.

Вечером это стало известно полевому командиру, и я услышал зычный голос Зелимхана: «Где этот армян?»

Он подлетел ко мне, замахнулся, но не ударил- я стоял, не уворачиваясь, и может это, а может, мой истощённый вид остановили его. Он обругал, предупредил, что в следующий раз отправит меня в яму — я обещал ему больше не отлучаться, но, разумеется, через день или два я вновь на полчасика или час покидал лагерь, чтобы набрать грибов к нашему костру. Чаще всего я это делал по утрам, до подъёма, отпросившись у охранника в туалет.

Часовой не мог утром уследить за всеми, просчитать, сколько прошло в туалет, и сколько вернулось. Да всё это их и не волновало особенно, так

как перед завтраком проводилось построение.

Березин и Росляков заготавливали дрова — это были наиболее крепкие из волгодонцев — я попросил их нарвать черемши, но они отказались, сославшись на запрет, хотя, пользуясь своей относительной свободой, собирали её, но только для себя. Я много раз и сам, рискуя, покидал пределы лагеря, ходил за черемшой — и несколько раз попадался всегда небритому вечно угрюмому чеченцу. Он с явным удовольствием пинал меня, грозился вовсе прибить, но не сдавал командиру…

Я немного окреп, мог уже спеть три-четыре песни подряд — и боевики, свободные от караула, стали вызывать меня к навесу, где они отдыхали.

По их разговорам я понял, что обмен не то что откладывается, а вообще прекращён, и когда мы попадём, если попадём, домой — неизвестно.

Несколько раз вызывали нашего директора Гранковского — он сказал нам, что чеченцы требуют за нас выкуп, хотят, чтоб он написал письмо в Волгодонск с просьбой о выделении назначенной суммы, плакался, что таких денег у фирмынет (позже мы узнали, что «Гермес-Юг» имел гораздо больше той выкупной суммы).

Вместо письма в Волгодонск Гранковский отправил письмо в Новочеркасск атаману Всевеликого Войска Донского Козицыну, где просил оказать помощь в вызволении оставшихся в живых земляков.

Однажды меня подозвал к навесу один из охранников, там я увидел коробкис маргарином. Один был пуст — синий целлофановый мешок небрежно зачищенный, валялся в стороне,

- Хочешь, открою тебе маленькую тайну — сказал я молоденькому боевику -

Кухонные работники сплошь ставропольцы, и та часть маргарина, что вы нам

выделяете в кашу, распределяется, мягко говоря, непропорционально.И если ты

позволишь отдать нам, волгодонцам, остатки с этого пакета, то в некотором

роде,восстановить справедливость.

- Ну, ты и дипломат — улыбнулся он — Бери, но я проверю, как ты поделился.

Я взял не только пакет, но и собрал все кусочки маргарина, которое были у ящиков. Никогда в жизни я не скрёб так тщательно целлофан, собирая остатки, но к обеду обошёл всех наших ребят и каждому добавил в кашу по ложке маргарина. С Березиным, Росляковым и Скляром делился, конечно, без удовольствия.

Солдаты начали рыть новый блиндаж, к ним добавились наиболее крепкие строители — им выделялась усиленная пайка.

Запасы круп кончались.Каша снова я стала жидкой, и часто опять без соли. Спасала черемша и крапива — их мы добавляли в варево. Кто-то изобрёл «сникерс»- лакомство – листочки крапивы заворачивались в листья конского щавеля и пеклись на костре.

Буквально в нескольких десятках метров от границы лагеря росли огромные вишнёвые деревья, каких я никогда не видел: по стволу их трудно было отличить от ореха и бука. Ягоды мелкие, горьковатые, но вполне съедобные

Я просыпался раньше всех и с рассветом отправлялся в туалет, успевая набрать почет пол консервной банки вишни.

Конечно, трудно было удержаться, что бы неполакомиться тут же, но я собирал и на чай. Мы, волгодонцы, стали и днём отлучаться под вишнёвые деревья, где при ветреной погоде много созревших ягод падало на землю.

Но скоро вишни закончились. Зато грибов становилось больше ибольше. Ставропольцы у соседнего костра, варили их в коробе из-под патронов — им было легче – они ходили за дровами.

А нам помогал Олег Зенков: после каждого похода за грибами он их выбраковывал – по его уральским понятиям съедобными были белые, подберезовики, подосиновикии сыроежки. Мы же ели всё подряд, кроме белой поганки и всю выбраковку, в том числе ломаные, червивые и неизвестные я забирал и приносил к нашему костру. Варили их и пекли- особенно вкусными были печёные сыроежки — в них было какое-то количество солей.

Но тут на нас обрушилось новое испытание: началась повальная дезинтерия.

Прекратили добавлять крапиву в еду, вообще запретили собирать и есть черемшу -мол, она перецвела и в её листве накопились вредные вещества. Опятьпо утрам стали выносить из блиндажа мертвые тела — и тут, за ручьем, стало расти новое кладбище.

Отец Сергий отпевал усопших, и, казалось, этому те будет конца. В этом, так сказатьсытом, лагере за два месяца мы оставили 17 могил, не считая контрактников.

Только тут как-то удалось сплотить наш маленький коллектив волгодонцев.

Правда, Березин и Росляков выживали отдельно. Паршаков был при кухне, а Мишу Сныдко оттуда выжил Лёва Саруханян — и спорить с ним стало опасно: он завёл дружбу о Казбеком Лимоновым и другими боевиками, и при споре угрожал, что найдёт управу.

Мы и сами друг с другом частенько спорили по пустякам: тот не так сказал, тотнерасслышал или не так понял…

Психика была на пределе, мы ругались, мирились и снова ругались. До сих пор не забуду, какнакричал на безобидного Саню Гапоненко за то, что он до полудня не выходит из блиндажа, ничего не вносит в общий котёл — и тут я повторил слова Качковского: «Хандра — это смерть!»

Саруханан постоянно подсмеивался надо мной: «Что ты, как наседка или шестёрка, нянчишься с ними? Я бы на твоём месте давно жил припеваючи: ты больше всехобщаешься с боевиками, песни им поёшь — и не можешь за себя словечко молвить, к кухне пробиться?»

Я отвечал, что мы — одна бригада и нам ещёвстречаться в Волгодонске не раз придётся, если, конечно, выживем…

Отца Сергия чеченцы часто звали к себе в блиндаж -он человек грамотный — академия за плечами, да и коран знал получше многих мусульман. Особенно имльстило то, что отец Сергий был лично знаком с окружением генерала Дудаева, а так же с принцами и султанами Эмиратов, Сирии, Судана и так далее.В свои 33 года,где он только не побывал по дедам церкви: Женева,Париж, Ливия, Турция…

Целые дни он проводил в беседах с боевиками, часто ел у них и тогда свою порцию он неизменно оставлял нам, волгодонцам, тайно приносил соль, а мы делились с ним грибами.

Саруханянвсячески старался настроить нас против отца Сергия, но мне очень нравилось беседовать с Сергеем Борисовичем(Жигулин была его фамилия). В этой затянувшейся стрессовой ситуации мне хотелось разобраться, понять логику происходящего. Конечно, не на все мои вопросы мог ответить отец Сергий, но ответ на один мне запомнился — я спросил, почему христианский дух такподавлен, пусть это плен, но ведь и в бою чеченцы меньшим числом бьют российские войска? Может это из-за того, что они ведут праведную войну освободительную:эти горы — их дом, а мы посягнули на святое — на их землю…

- Дух россиян подавлен не здесь, а в России. Но в силе духа христианского можешь

не сомневаться – уверенно отвечал мой собеседник.Она проявляется в минуты крайние. И если дойдёт русский мужик до крайности — ничего его из остановит.

А сейчас пока что вниз по наклонной катится Россия и из-за богатства своего и широты никак не может понять, что пора остановиться. Но неизбежно Россия

докатится до той пропасти, когда сама, увидевту бездну, куда может упасть, ужаснётся и гигантскими усилиями, невероятными скачками станет навёрстывать

упущенное.

Но и тогда и сейчас, когда пишу, я думаю: где этот край у России, если она такая бескрайняя?Всю страну разграбили, всё, что можно продать- продали, а пропить – пропили. Голодает и нищенствует народ, которыйявляется хозяином четверти чернозёмных богатствпланеты. Может уже пора призвать к ответу, может уже началось? Вон в Сибири и на Дальнем Востоке рабочие и шахтёры поднялись на защиту своихправ. Но готов ли весь народ бороться за справедливость?

Я думаю -нет. Опять его обманут. У меня такое ощущение, что всё идёт по чьему-то сценарию, всё продумано не несколько ходов вперёд. Я живу в гуще народа, который зовётся россияне, почти на самом дне, и вижу следующее: часть народа хочет урвать себе любыми средствами кусочек; другая часть, отключившись мозгами от жизни, пьёт и пьёт, чтоб забыться, не помнить, не знатькак и зачем живёт, и, очнувшись с похмелья, ужаснуться и снова запить. Свобода таким не по плечу.

Третья часть – созерцатели.Это, в основном, пенсионеры: отдайте им положеное, а дальше как хотите – при нас, мол, такого не было.

А мне всегда хочется ответить: что строили — к тому и пришли это имеет прямое отношение и к Чечне — ведь бомбу замедленного действия подложил ещё Сталин, выселив чеченцев, всех до единого в Казахстан: выросло озлобленное несправедливостью поколение. А ведь обвинять людей по национальному признаку – нелепо и преступно, но мы это сделали и к нам оно и вернулось: теперь самые жестокие преступные группировки – чеченские. Этого мы добились сами.

Всё идет, наверное, по сценарию: битва за передел собственности завершилась. И что же видит наша молодёжь?Своих родителей, на которых чаще всего, смотрит с укором, потомучто те не хапнули ничего. Надо учиться, поступать в техникумы, университеты, но это теперь не да всех: это деньги.

Не завершились лишь криминальные дележи и разборки — вот туда и устремляется молодёжь. А впереди ещё раздел земли — какие бы не устанавливались препоны, но к земле придут, захватив, закупив её лучшие доли, те, кем сейчас так пугают крестьян: кто успел хапнуть, урвать, нажиться. Поживём, как говорится,увидим…

За выборами в президенты в плену мы следили по радио – несколько раз нам позволили послушать новости. Отец Сергий никак не соглашался со мной, что Зюганов наберёт большое количество голосов. Я же не исключал, что он может выиграть и стать президентом.

Но им остался Ельцин, и я понял, насколько москвичи далеки от народа: я работал в столице перед вахтой в Грозный – своих рабочих там почти нет, москвичи всю черновую работу уступают приезжим. Зачем горбатиться за два миллиона целый месяц по двенадцать часов, если можно, имея столичную прописку, столько же заработать охранником, сторожем, продавцом. А если проявить инициативу — то и намного больше. По большому счёту москвичам неведомо слово «безработица»: Москва — это Москва, государство в государстве, а Россия — отдельная обочина.

Гранковоковскому становилось хуже и хуже, он постоянно кашлял, с трудом передвигался, в хорошую погоду целыми днями сидел у костра. Будко и Гапоненко ухаживали за ним, как за малым дитём.Порой и кормили с ложечки. Мы понимали, что директору надо выжить: «Гермес-Юг» — предприятие крошечное и

чтобы чего-то по возвращении получить на лечение, нам нужен был директор, который прошёл через всё вместе с нами.

Курить мы ему не позволяли. Чеченцы тоже были заинтересованы в его жизни, даже в самые голодные дни выделяли ему кусок лепёшки…

Василии Васильевич спросил нас, не будем ли мы против, если освободят его одного и он — в Волгодонске, в Ростове-на-Дону, в Москве — будет искать средства для освобождения. Мы были не против, мы вообще не знали, помнят ли где-нибудь о нас: ведь прошло уже почти полгода, за это время пленённых после нас строителей «Волгодонскстроя» уже выкупили, а о нас, казалось, совсем забыли… Но выйти на свободу Гранковскому, ни с нами, ни даже ранее нас, было не суждено: первый раз, когда в лагерь за ним ехала машина с особистом, она попала под обстрел — водитель был убит, пассажир ранен; а когда две недели спустя за ним вновь была направлена машина — Гранковского уже не было в живых: не дожил он ровно сутки, а доставь его чуть раньше в госпиталь — можно бы было спасти. А в лагере не уберёг директора и волшебный состав Качковского — глюкозу ему специально выдали чеченцы.

Отца Сергия особенно тронула смерть Гранковского — он знал, что у того есть достаточная сумма для выкупа себя самого…

Вслед за директором неожиданно похоронили и Скляренко: просто накануне утром он поднялся не осунувшимся (мывсе такими были), а провалившимся- глаза неимоверно запали, лицо отрешённое. От баланды он, как мы ни уговаривали, отказался, попил только чай. Вечером поменялся со мной местами — у него было лучшее место у стены, а к утру его не стало.

А вот ВикторуБерезину удалось победить свою болезнь, а надопредставить, что такое дизентерия у дистрофика: голодающий уже полгода организм жаждет пищи днём и ночью, а тут обезвоживание. Березин выправился благодаря своему могучему здоровью, а потом пренебрег элементарными правилами: пил сыруюводу, елгрибы в критический для своей жизни момент- голод был сильнее разума.

Хоронили его солнечным июньским днём, шумели листвой зелёные деревья, яркая сочная трава, горный ручей, весело протекающий рядом, такая цветущая природаи свежая чёрная яма. Не хотелось верить, что мы все так, по одному уйдём в небытие.

Но охранник с автоматом, поджидавший нас у кладбища, вернул к реальности, два раза пнув меня.

Он, а это был всё тот же круглолицый смуглый здоровяк, что постоянно терроризировал меня, погнал нас в лагерь, даже не дав по пути нагнуться за грибами, а их вдоль ручья росло множество. Они в основном доставались солдатам,и это была заслуга Олега Зенкова: они ходили по воду к ручью. Да и отпускали их на сбор грибов чаще, так как они были покрепче — опять же благодаря лишнемучерпачку и грибам. Но Зенков здорово помогал и мне: я часто ходил за грибами вместе с ним, не говоря уже о грибных отходах с кухни, достававшихся нам – волгодонцам.

Запомнилсьгрибная вылазка с Николаем Будко: мы набрели на заброшенную базу боевиков — в ущелье у ручья стояла вместительная полусгнившая палатка.

Я сказал Николаю: «Тебе ещё жить и жить, отойди подальше, вдруг здесь заминировано, а я обследую её, может, найду что-нибудь съестное».

И мои надежды оправдались: поживился полукилограммовой пачкой соли инесколькими кусками заплесневелого сыра. Мы его помыли в ручье, съели по кусочку, а остальное понесли к своему костру ребятам — и это был маленький праздник в глухом ущелье.

Пошли проливные дожди, наш блиндаж основательно потёк; три дня мы спали

мокрые, а по утрам с трудом разжигали костёр и грелись. Две ночи я укрывался целлофаном, который хранил в своей торбе, а затем мы соорудили подобие козырька, под которым укрывались вчетвером. В таких ситуациях мелочей не бывает: болеть нам было никак нельзя.

Вскоре разжигать костры в лётную погоду запретили, чтоб не обнаружить место стоянки. Авиация, похоже, била квадратами – целыми днями слышались разрывы.

А по радио выступал Ельцин — чеченцы нам специально дали послушать новости: президент говорил, что с сегодняшнего дня прекращаются бомбардировки Чечни, ни один самолёт не поднимется в воздух.

А вокруг под его словагремели разрывы. Грохотали они и во все последующие дни.

Если верить Ельцину, то Чечню бомбилаавиация Грузии или Азербайджана.

АЗелимхан обронил перед утренним построением: «Вот и верьте своему президенту…Россия продаётся на каждом шагу и долго-долго вы ещё будете её продавать. А мы так жить как живётё вы, не хотим, потому и воевать будем до победы».

Бомбёжки продолжались и продолжались. У нас уже не было сил и желания прятаться в блиндаж, когда нарастал шум приближающегося самолёта. Многие уже устали и не хватало сил постоянно вскакивать и бежать, но нас пинали, и гнали в укрытие. Особенно усердствовал Казбек Лимонов:| среди оставшихся молодых охранников он чувствовал себя уверенно. Пути назад ему уже не было, его новая родина велела молиться старательно и выполнять все условия верующего мусульманина.

В один из тёплых дней мы прощались с отцом Сергием — его обменивали на какого-то важного боевика, схваченного в России. Мы были от души рады за него — а оннам обещал не забывать, приложить все силы для нашего вызволения. И своё словоон сдержал: звонил в Волгодонск, выступал по телевидению, в том числе и в программе «Взгляд» — вносил свою лепту в прекращение этой необъявленной войны.

На прощание мы с ним отошли в сторонку,и он попросил меня спеть для него любимую песню на слова Юрия Лозы:

На маленьком плоту

Сквозь бури, дым и грозы,

Взяв лишь с собою грёзы

И детскую мечту,

Я тихо уплыву

Лишь в дом проникнет полночь,

Чтоб мыслями заполнить

Дом, в котором я живу.

Но мой плот,

Сшитый из песен и слов,

Всем моим бедам назло,

Вовсене так уж плох».

Неожиданно решился вопрос с обменом большейчасти ставропольцов : чеченцы за них получили муку и крупы.

Меня перевели в другой блиндаж, в тот, который вырыли солдаты. Саруханян Лёва в отсутствие отца Сергия пробился в блиндаж охраны, и только ночевал вместе с нами, остальное время готовя у печки еду для чеченцев и травя им тюремные байки и анекдоты. Полевого командира Зелимхана долгое время не было, он ушёл в горы готовить зимнюю базу, перед уходом объявив, что туда возьмём только военнопленных, а всех строителей обменяют до осени в любом случае, окончится война или нет. Но в его отсутствие всё спутали двое работников «Ростовэнерго»:Скублицкий, в апреле принявший мусульманство, и Росляков — они совершили побег где-то после десяти часов. В обед, который, кстати, впервые состоялся без переклички, мы заметили их отсутствие и, посоветовавшись, решили сказать охране, которой оставалось всего пять человек, а за четыре часа беглецы уже оторвались.

Зам. полевого командира Саид был в бешенстве, мы чудом избежали побоев, но лишились возможности собирать грибы, а на подходе уже были грецкие орехи, которых в округе было превеликое множество.

Чеченцы раньше нас убеждали, что охрана лагеря состоит из нескольких поясов, что вое прохода в ущелье заминированы.Но беглеце доказали обратное: уже на следующий день Саид сообщил, что оба они добрались до расположения российских войск, и отряд , опасаясь обнаружения, начал спешно готовиться в путь. Привели в порядок микроавтобус, куда усадили стариков, и тяжёлых больных и рано утром колонна ушла вверх по ущелью.

Первую половину пути я проехал в автобусе, остальные подошли к вечеру неимоверно уставшими. Костры чеченцы разводить боялись, развели лишь один для себя.Возле него вертелся Лёва.

Второй, попозже, разрешили развести и нам, но там верховодилиставропольцы и было ясно, что каши они наготовят только для себя, а у остальных – как получится. Мешки с перловкой находились тут же. Я подошёл к костру, где, сушил свои портянки Вагиф, спросил, можно ли пленным разжечь ещё один костёр, не всё ли равно, сколько их будет: два или три, а ребята хоть обсохнут маленько.

Но охранник, обругав меня, прогнал: «Хватит вам и одного костра!»

Вернулся я к обессиленным и мокрым своим ребятам. Они долго возмущались, но идти за разрешением жечь костёр никто не решался. И снова пошёл я.

Вагиф, увидев на мне резиновые сапоги, снова прогнал, указав, что убьет, если увидит ещё раз.

Не стану же я объяснять ему о хозяйничанииу костра пленных ставропольцев, которые набивают кашей только свои желудки. Иточно, кашу варили в два захода, Они ели первую,нормальную, сваренную перловку, анам волгодонцам досталась сырая чуть горячая крупа.

Я, уже привыкший к таким раскладам, спёр в темноте из мешка пару кило перловки, спрятал её в своей походной торбе. Земляк Лёва опять поучал меня как надо жить: «Ты же толковый парень, а всё хочешь пригреть других, ходишь доходягой. Надо думать только за себя — таковы извечные тюремные и зоновские правила».

Чуть свет колонна отправилась далее в горы, через перевал; сначала подъём по склону, затем спуск. Местность открытая, изрезанная воронками — видно,частенько тут проходили боевики, а перевал контролировался с воздуха. Кое-где росли карликовые берёзы и кустарники. Идти в гору и здоровому тяжело, а дистрофикам многократно труднее. А нам было ещё тяжелее мы – дистрофики-шли в гору с грузом: котлы, миски, лампы, кули с провизией, соль…

А я ещё нёс и своё барахло,с которым никак не хотел расставаться: плащ, запасные, брюки, всякие банки и среди всего — тщательно завязанный целлофановый пакет с крупой. Бросать ничего не хотелось — а знал, что приведут нас не в пятизвёздочный отель.

Колонна пленных растянулась, шли из последних сил; на одном перевале все боялись российских «вертушек»- накрой они- укрыться практически негде.

Я плёлся в хвосте, собирая улиток — решил по прибытию их попробовать. А было их по земле очень много – небольшие свежие улитки в своём скорлупочном домике… Я собирал их горстями и рассовавал по карманам.

Иногда попадался дикий щавель, его кисловатые листья приятно освежали рот. Я не заметил, как оказался последним и как подошёл Вагиф: «А, это опять ты! Надоел ты мне, армянский недоносок! Подвернёшься ещё под руку- сброшу вот в эту пропасть»

Он что-то кричал ещё, но я его не слушал, в ушах и без того звенело.

Сделали привал, съели по кусочку хлеба, покурили по кругу.

И вот, наконец,вершина: голый, абсолютно пустынный хребет перевала. Были б туристами-любоваться и радоваться бы прекрасному пейзажу, а мы, задыхаясь, жаждали воды.

Кто-то из чеченцев оказал, что за перевалом будет ручей. Туда вело множествотропок, которые становились круче и круче. И вот он, ручей. Я падаю на землю и пью, пью с небольшими перерывами. Пью много, потому что знаю: мы у цели — внизу виднеется домик.

Появляются пастухи на лошадях, поглядывают на всех с интересом, но поспешно удаляются.

Стараясь не попадаться на глаза Вагифу, я подходил к домику, который расположился на склоне у ручья шириной не более двух метров: он с шумом нёсся по крутому склону.Вокруг дома, росли несколько деревьев алычи, а сам он состоял из двух небольших помещений для скота. Туда нас и загнали.

Солдаты, офицеры и старики расположились в комнатах наверху, где были сколочены нары в два яруса из досок, покрытых овечей шерстью.

В другой комнате стояла печь и такие же нары. Чуть ниже, невидимый за бугром, стоял ещё один домик — в нём поселилась охрана. Строители заняли помещение для скота.

Первые дни ушли на оборудование жилища, закрылипологом вход, сколотилинары, набросали травы и мелких веток, а из крупных соорудили укрытие от ветра. В этом лагере был один, но очень важный недостаток — отсутствие дров. На их доставку уходило очень много сил, а дрова эти пожирали три печи: внизу, неверху и в домике охране.

Я слышал, что пастухами тутбыли грузины, но когда меня подозвал Саид и я переговорил с их старшим растухом-бригадиром,ликованию моему не было предела! Самая высшая радость – радость человеческого общения, как говаривал Экзюпери. Как мог на грузинском, я объяснил,что вырос в Батуми, и сейчас у меня там прожививают мать, брат, родственники…

Узнав, что я никакой не военный, а пленный монтажник, грузин очень удивился и на мою просьбу помочь земляку откдикнулся с желанием, сказал, что с командиром Залимхнеом они друзья и как только тот приедет сюда, переговорит и заберёт меня к себе: «Тебя подкормить надо, будешь пасти скот. Не бойся, потерпи недельку» — и ускакал, на прощание угостив меня сигаретой.

Но через несколько дней пришлавесть, что бригадира пастухов убили на паеревале.

Паёк с каждым днём становился скуднее. Ходили за грибами, но их тут было мало и мы собир

Просмотров: 142 | Добавил: andoortho | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Поиск
Календарь
«  Март 2013  »
ПнВтСрЧтПтСбВс
    123
45678910
11121314151617
18192021222324
25262728293031
Архив записей
Друзья сайта
  • Официальный блог
  • Сообщество uCoz
  • FAQ по системе
  • Инструкции для uCoz